Почему ни одно цивилизованное человеческое общество так и не смогло добиться реального равенства — над этим вопросом историки, философы, социологи и другие ученые умы ломают голову уже не первый век. Еще одна попытка разобраться в вопросе — перед нами. Критик Лидия Маслова представляет книгу недели специально для «Известий».
Профессор истории Дартмутского колледжа Дэррин Макмахон начинает свою книгу о равенстве, написанную в 2023 году, с описания психологического эффекта, который сам по себе многое говорит о восприятии заявленной темы массовым сознанием — как и заголовок введения «Воображаемое равенство». В нем автор рассказывает, как многие люди, знавшие, над каким исследованием он работает, в разговорах с ним автоматически заменяли понятие «равенство» на противоположное, уверяя, что с нетерпением ждут книги о неравенстве. «В Швеции организаторы моей лекции даже изменили ее название с «Размышления об истории равенства» на «Размышления об истории неравенства», — пишет Макмахон, слегка иронизируя: «Мы живем в такое время, когда даже шведам трудно представить себе равенство, не говоря уже о том, чтобы реализовать его».

Конкретно шведская модель государства всеобщего благосостояния, популярная в середине прошлого века и нацеленная на преодоление имущественного неравенства, остается за рамками книги, хотя некоторые шведские мыслители в ней упоминаются. Например, богослов Андерс Нюгрен, из трактата которого «Агапе и Эрос» (1953) Мартин Лютер Кинг почерпнул и поставил в центр своего представления о нравственности понятие «агапе» — бескорыстной любви Христа, выступающей как главная созидательная сила во Вселенной. В контексте равенства «агапе» была важна для Кинга, потому что такая любовь не предполагает различения между достойными и недостойными, между друзьями и врагами, и потому, как надеялся Кинг, не только способна восстановить достоинство цветных людей, но излечит и белого человека, чья личность искажена сегрегацией: «Негр должен любить белого человека, потому что белому человеку нужна его любовь, чтобы снять с себя напряженность, неуверенность и страх».Дэррин Макмахон «Равенство: от охотников-собирателей до тоталитарных режимов»
Всё это замечательно выглядит на словах и наверняка очень вдохновенно звучало в проповедях Кинга, но этот борец за гражданские права появляется только в последней главе книги Макмахона, завершающейся осторожными рассуждениями о том, что пока не ясно, как будет пониматься равенство в ближайшей перспективе и возможно ли преодолеть извечную несовместимость равенства и индивидуальности. К этому финальному аккорду автор книги уже провел для читателя подробную экскурсию по довольно печальному «музею», где экспонируются попытки человечества угнаться за такой соблазнительной мечтой, как равенство. Несбыточность этого идеала, однако, заложена уже в оригинальном подзаголовке книги — The History of an Elusive Idea («История ускользающей идеи»). С другой стороны, именно неуловимость равенства делает его таким притягательным. «...Снова и снова люди используют понятие «равенство» с соблазнительной расплывчатостью, жестом указывая на его множественные смыслы и значения, но при этом затушевывая или скрывая связанные с ним противоречия, — объясняет Макмахон жизнестойкость и силу неуловимого равенства. — Каждая эпоха конструирует образ равенства по собственному образу и подобию, создавая и переделывая его заново».Неудивительно, что равенство существует только в связке, в комплекте с неравенством, и точнее было бы определить исследование Макмахона как историю неизбывной диалектики равенства и неравенства. Это делает в одном из хвалебных отзывов, предваряющих книгу, голландский политолог Сип Стюрман, акцентирующий одну из основных мыслей американского историка: «Концепции равенства могут быть использованы как для расширения сообщества равных, так и для лишения равенства некоторых категорий людей». Макмахон прослеживает, как на всём протяжении истории человечества равенство существует в напряжении между двумя полюсами, с одной стороны, означая равенство индивидов, наделенных одинаковыми правами, но отличающихся друг от друга, а с другой — «равенство в смысле одинаковости», когда «гомогенность преобладает над гетерогенностью, а индивидуальное разнообразие стирается».Более благополучной ситуация с равенством выглядела в доисторическом обществе охотников-собирателей, где существовали здоровые и эффективные механизмы борьбы с «выскочками», рвущимися к лидерству и доминированию. Макмахон ссылается на канадского антрополога Ричарда Б. Ли, в своем исследовании о кунгах, бушменском племени из пустыни Калахари, описавшем по-своему остроумную практику «оскорбления мяса»: «Каждый раз, когда охотник из группы убивал на охоте животное, остальные члены группы принижали его достижение, высмеивая охотника и его жалкую добычу, даже (и особенно) если она была крупной. Кунг, собеседник автора, объяснил, какая за этим кроется причина: «Когда молодой человек убивает много мяса, он начинает считать себя вождем или бигменом, а остальных считает своими слугами или кем-то хуже него. Такого мы не допускаем. Поэтому мы всегда говорим, что его мясо бесполезное. Так мы охлаждаем его сердце и делаем его мягче».

Однако, перейдя от собирательства к земледелию, человечество, возможно, совершило главную ошибку, похоронив идею равенства как утопическую. Небольшой процент тех, кто мог извлечь выгоду из урожайности земли, пишет Макмахон, получал огромные преимущества: «Они использовали их, чтобы воздвигнуть чудеса цивилизации, которые во многих частях света стоят до сих пор. Но подавляющему большинству эти преимущества были доступны всё меньше и меньше».По мере дальнейшего развития цивилизации способы обеспечить равенство уже носили гораздо менее юмористический характер, чем бушменское «оскорбление мяса», а чаще принимали трагические и кровавые формы, оборачивающиеся в итоге новыми уродливыми ипостасями неравенства, как следует из глав книги, посвященных Французской революции, фашистской теории равенства как однородной национальной и расовой «субстанции» или марксизму, чье отношение к равенству было совсем не однозначным: «...на самом деле и Маркс, и Фридрих Энгельс были гораздо более критически настроены к равенству и политике эгалитаризма, чем принято считать. Их критика способствовала формированию политики двух из самых влиятельных читателей — В.И. Ленина и И. В. Сталина, которые из кожи вон лезли, чтобы изобличить «понятие равенства» как «глупейший и вздорный предрассудок». Стремясь, с одной стороны, оградить свой народ от «грубой уравниловки» и «пустословия о равенстве», они, с другой стороны, силой искореняли различия и инакомыслие».В общем, лучше всего за всю историю цивилизации человечество в стремлении к равенству научилось исключать из своей среды неравных — примерно таков основной диалектический вывод из книги Макмахона. Одна из важных для него психологических целей — показать, что человеческие чувства по отношению к равенству более противоречивы, чем обычно готов признать индивид. Фундаментально амбивалентное отношение человека к равенству как существа по определению статусного, склонного к формированию иерархий в любых группах, становится сквозной темой книги: «Мы хотим, чтобы с нами обращались справедливо, как с равными, чтобы нас признавали и уважали. Но в то же время мы стремимся к отличию, желаем выделяться. Мы крайне склонны присягать на верность тем, кто отличился наиболее успешно, особенно когда это оборачивается (или кажется, что оборачивается) нам на пользу».

Размышляя в заключительной главе «Мечта» о том, насколько в принципе совпадают ход истории и процесс обретения человеком равенства, историк признает, что прогресс совершенно не тождествен распространению равенства, и «давнее напряжение между различием и одинаковостью» теперь снова вырывается на поверхность, обнажая во всём мире «линии разлома, которые только усугубились в результате шокирующего возвращения неравенства доходов и богатства в последние несколько десятилетий». Тем не менее окончательно отказаться от такого греющего душу абстрактного идеала, как равенство, тоже совершенно невыносимо, поэтому, утешает Макмахон, остается только радоваться каким-то его ситуативным проблескам в те или иные времена в тех или иных обстоятельствах: «То, что некогда виделось нам пунктом назначения на горизонте, теперь, возможно, оказывается миражом. Впрочем, нам проще рассматривать равенство не в качестве естественной цели, но в качестве контингентного исторического творения, которым оно и является».